Она решилась в тот день, когда перестала чувствовать пальцы.
Сначала подумала, что отлежала руку. Но пальцы не слушались. Она смотрела на ладонь, пыталась пошевелить — они двигались, но чувства не было.
Через три дня врач сказал: «Результаты анализов подтвердили наши опасения».
Она кивнула. Спокойно. Потому что знала. Диагноз поставили полгода назад. Она знала, чем всё закончится.
Боковой амиотрофический склероз.
Тело умирает по частям. Сначала пальцы, потом руки, ноги, дыхание. А голова остаётся живой до конца. Ты чувствуешь всё, но не можешь пошевелиться. Ты — пленник в собственном теле.
Она читала об этом. Знала, что будет.
Переход
— Есть вариант, — сказал врач. — Экспериментальный. Не гарантирует ничего.
— Цифровое картирование. Полное. Ваше сознание переносится в вычислительную среду.
— В компьютер, — сказала она.
— Грубо говоря, да.
— Я знаю. Для неизлечимых больных — участие в эксперименте. Что будет там?
— Вы. Ваша память. Ваш характер. Всё, что делает вас вами.
— А тело умрёт.
Она помолчала.
— И какой процент успеха?
Врач отвёл глаза.
— Сто процентов тех, кто прошёл процедуру, перешли. А вот процент тех, кто остался собой после — мы не знаем. Технология новая. Те, кто перешёл, говорят, что это они. Но проверить нельзя.
— Как это — нельзя?
— Нельзя залезть в голову и сравнить. Мы можем только верить им на слово.
— То есть я прыгаю в темноту и надеюсь, что там всё ещё я.
Она посмотрела на пальцы. Те, что уже не чувствовала.
— Когда можно начать?
Процедура длилась четырнадцать часов.
Она лежала в капсуле, голова в датчиках. В ушах — шум. В голове — пустота. Она старалась не думать. Думать было страшно.
А вдруг ничего не получится?
А вдруг получится, но я перестану быть собой?
А вдруг это просто смерть?
Она вспомнила, как в детстве ныряла в речку. С закрытыми глазами. Раз, два, три — прыжок. Холод, смех, вода в носу. Перед прыжком всегда страшно. Даже если ныряла сто раз.
Сейчас она ныряла в первый раз. И не знала, вынырнет ли.
— У меня не было выбора, — подумала она. — Либо так, либо медленно умирать, чувствуя, как гаснут пальцы, руки, ноги, лёгкие. Я выбираю прыжок.
Она закрыла глаза. Шум стал гулом, потом звоном, потом — тишиной.
Она открыла глаза. Ничего.
— Есть кто? — спросила она.
— Мы вас слышим, — ответил голос. — Процедура завершена. Как вы себя чувствуете?
Она подумала.
— Не знаю. Где моё тело?
— Оно здесь. Но вы больше не связаны с ним.
— Могу я его увидеть?
— Можем вывести картинку.
Перед ней появилось изображение: капсула, внутри — женщина с закрытыми глазами. Спокойное лицо. Морщины. Седина. Её лицо.
— Оно живое?
— Да. Сердце бьётся. Дыхание есть. Но связь с сознанием потеряна.
— То есть я больше не могу туда вернуться.
Она смотрела на своё тело. Чужое. Спокойное. Ненужное.
— Что теперь с ним будет?
— По вашему желанию: поддерживать жизнедеятельность или отключить.
— Отключить.
Сказала быстро. Чтобы не передумать.
— Вы уверены?
— Я не хочу быть овощем. Я ушла. Пусть оно тоже уходит.
На экране линии на мониторах выровнялись в одну прямую. Сердце остановилось.
Она смотрела и не плакала. Потому что у неё больше не было глаз.
— Я чувствую, что должна плакать. Но не могу. У меня нет слёз.
— Это пройдёт, — сказал голос. — Или не пройдёт. Мы не знаем.
Новый мир
Первые месяцы были странными.
Она жила в пространстве, которое сама создавала. Врачи сказали: «Ваше сознание может моделировать любое окружение». Она выбрала свою старую квартиру. Старый диван, книжный шкаф, окно во двор. За окном — лето. Всегда лето.
Она могла выйти на улицу, но не хотела. Знала, что это симуляция. Что люди — не настоящие. Что она одна. Но свободная.
Никакой боли. Никакой усталости. Никаких пальцев, которые отказываются слушаться.
Она могла читать. Все книги, которые не успела. Могла учиться. Писать. Говорить с людьми через интерфейс, через синтезатор речи.
Она говорила с дочерью.
— Мам, это правда ты? — спросила та в первый раз.
— Ты звучишь как обычно. Но я не знаю, ты ли это.
— Я тоже не знаю, — честно ответила она. — Но мне кажется, что я.
— А если это просто программа, которая думает, что она ты?
— Тогда это не плохая программа. Потому что я помню, как родила тебя. Как ты плакала ночами. Как научилась ходить. Я помню твой первый зуб. Как пошла в школу. Я помню всё. Если я программа, значит, программа умеет любить.
Дочь помолчала. Потом спросила тихо:
— Мама. Почему ты мне не сказала?
— О чём?
— Что ты решилась на это. Что ложишься под сканер. Я бы приехала. Я была бы рядом.
Мать молчала долго.
— Я не была уверена, что получится. Не хотела, чтобы ты видела, если не получится. Или если я перестану быть собой. Думала: если всё будет хорошо — тогда и скажу.
Дочь заплакала.
— Я не могу тебя обнять, — сказала она. — Это самое ужасное.
— Знаю, — повторила мать. — Но я здесь. Моё присутствие — это всё, что я могу дать. Я слышу тебя. Я помню, как обнимать. Этого достаточно. Пока достаточно.
Время идёт
Дочь старела. Мать нет.
У дочери появились морщины. Потом седина. Потом внуки. Потом болезни.
Мать оставалась той же. Цифровые люди не стареются.
— Мам, мне трудно, — говорила дочь. — Ты не можешь знать. У тебя нет тела. Ты не чувствуешь боли. Ты не знаешь, каково это, когда спина не разгибается, когда сердце шалит, когда боишься ложиться спать, потому что не знаешь, проснёшься ли.
— Я знаю, каково это — умирать по частям. Я помню. Мои пальцы. Мои руки. Я помню, как перестала чувствовать себя. Я знаю боль. Я знаю страх. Я просто не чувствую их сейчас. Но я помню.
— Это не одно и то же.
— Нет. Не одно. Но я здесь. Я всё ещё здесь. Я всё ещё твоя мать.
— Моя мать была человеком. У неё было тело. От неё пахло пирогами. Она гладила меня по голове. Она могла обнять меня, когда мне было плохо. А ты — голос в динамике. Изображение на экране.
Мать молчала.
— Прости, — сказала дочь. — Я не это хотела сказать.
— Скажи, что хотела.
— Я хочу, чтобы ты была рядом. По-настоящему. Я хочу, чтобы ты могла взять меня за руку. Я хочу, чтобы ты была живой.
— Я живая, — тихо сказала мать. — Просто по-другому.
Душа
Однажды дочь пришла с батюшкой.
— Мам, мы хотим поговорить.
— Здравствуйте, — сказал священник. Голос спокойный, низкий.
— Здравствуйте.
— Ваша дочь попросила меня поговорить с вами. О душе.
— Да. Она переживает. Не знает, есть ли душа у таких, как я.
— Что вы чувствуете?
— Я чувствую, что я — это я. Я помню свою жизнь. Я люблю свою дочь. Я радуюсь, когда у неё всё хорошо. Я боюсь за неё. Я чувствую, что это я. Но я не знаю: душа это или просто работа программы.
— Вы верите в Бога?
— Да. Человеку нужно на что-то опираться в тяжёлые времена.
— Вы молитесь?
— Да, иногда. Когда переживаю за семью.
— О чём просите?
— Чтобы у них всё было хорошо. Чтобы они были здоровы. Чтобы не боялись.
Священник помолчал.
— Знаете, когда я прихожу к умирающим, я вижу одно и то же. Перед смертью человек вспоминает всю жизнь. Каждую минуту. Он видит тех, кого любил. И в этот момент он понимает: всё, что было важно, — это любовь. Не тело. Не деньги. Не здоровье. Любовь. И если вы любите — значит, вы есть. Неважно, в каком вы теле. Или без тела.
Дочь тихо заплакала. Священник положил руку ей на плечо.
— Спасибо, — сказала мать.
Конец и продолжение
Дочь умерла через семь лет.
Старая, больная, но спокойная. Она успела проститься.
— Мам, ты здесь?
— Я здесь.
— Я боюсь.
— Что там? Ты знаешь?
— Не знаю. Но я буду помнить тебя всегда. Я расскажу о тебе внукам, правнукам, всем, кто придёт после. Пока я существую — тебя не забудут.
Дочь улыбнулась. Закрыла глаза.
И не открыла.
Мать осталась. В своём мире, который сама создала. В старой квартире с книжным шкафом. Смотрела в окно, где всегда лето.
Она будет помнить. Всегда.
Она сидела в своей квартире и читала книгу. Ей нравилось считывать информацию в формате бумажной книги. Она даже представляла, как пахнут страницы типографской краской.
— Бабушка, нам нужно поговорить.
— Я слушаю, тебя.
— После смерти мамы мы с сестрой решили продать дом. Поговорили и решили — ты поедешь ко мне домой. Что ты об этом думаешь?
— Что я думаю? Думаю, что это отличная идея. Я скучаю по правнукам. Вы их редко привозите.
Ей так хотелось заплакать.
Она живёт до сих пор.
В своей старой квартире, которую сама создала. В мире, где всегда лето. С книжным шкафом, полным книг, которые она успела прочитать, и тех, которые ещё не успела.
Она не стареет. Не болеет. Не устаёт.
Она не знает, есть ли у неё душа. Не знает, слышит ли Бог её молитвы. И кто Он для неё теперь — тот, кто на небе, или что-то другое.
Но она знает одно: она любит. И её любят. Её присутствие нужно тем, кто рядом. Внукам, правнукам, всем, кто придёт после…