Алексей Андреевич Ляпунов — математик, специалист по математической логике — в 1954 году, когда кибернетику в СССР официально называли реакционной буржуазной лженаукой, открыл в МГУ семинар по этой теме. Это было сродни чтению запрещённой литературы в читальном зале публичной библиотеки. Только библиотека была Московский университет.
Ляпунов не был диссидентом. Он просто считал, что обратная связь существует независимо от философских взглядов.
Книга, которая всё начало
В 1948 году американский математик Норберт Винер опубликовал книгу «Кибернетика» с подзаголовком «Управление и коммуникация в животном и машине». В ней утверждалось: биологические организмы, машины и общество управляют собой через одни и те же механизмы — обратную связь, коррекцию ошибок, передачу информации. Мозг и термостат работают по схожим принципам, просто с разной степенью сложности.
Тем же годом датируется публикация «Математической теории коммуникации» Клода Шеннона. Он показал, что информацию можно измерять в битах, а законы её передачи универсальны — будь то нервная система, телефонная линия или вычислительная машина.
Вместе эти работы легли в основу искусственного интеллекта. Обратная связь, измеримая информация и способность машины обрабатывать сигналы — это архитектура любой обучающейся системы.
Пока на Западе эти идеи развивались, советские философы внимательно их изучили — и вынесли приговор.
Философский словарь 1954 года
В четвёртом издании «Краткого философского словаря» под редакцией Розенталя и Юдина кибернетику определили как «реакционную буржуазную лженауку», «форму современного механицизма» и «орудие империалистической реакции».
Такое определение стало официальной позицией СССР по науке об управлении через обратную связь.
Контекст важен: атаки на западные науки не были новостью. Лысенковщина в биологии началась ещё в 1930-х. Генетику также объявили «буржуазной» с похожим набором обвинений. Механизм был прост: берёшь иностранное понятие, добавляешь «буржуазная» и «реакционная» — тема закрыта.
С кибернетикой произошло то же самое. Но с одним осложнением.
Математика была. Синтеза не было
Советская математика была мирового уровня. Колмогоров работал над теорией вероятностей и алгоритмической сложностью. Марков — над цепями, ставшими основой ранних языковых моделей. Чебышев — над неравенством, с которого начинается любой курс по машинному обучению. Понтрягин — над принципом максимума, ключевым для теории управления.
Математический фундамент существовал. Более того — значительную его часть заложили советские учёные.
Но математика — это не кибернетика. Кибернетика была синтезом: вычислительные машины, теория управления, биология, теория информации. Именно этот синтез оказался под запретом. Не отдельные дисциплины, а их объединение в единую рабочую систему.
Математики продолжали работать. Только изолированно.
Дартмут, 1956
Джон Маккарти организовал летний семинар в Дартмутском колледже. Участниками стали Минский, Ньюэлл, Саймон и другие. Финансировался проект Рокфеллеровским фондом. Результатов в виде статей почти не было — лишь двухмесячный разговор и одна гипотеза: можно ли формализовать процесс обучения машины?
Именно там родился термин «искусственный интеллект».
Советских учёных среди участников не было. Не потому что не пригласили. Просто в СССР не существовало институциональной среды, где подобное приглашение имело бы смысл. Кибернетика была лженаукой. Развивать из неё ИИ было некому.
Ляпунов и семинар
Ляпунов начал вести семинар в 1954 году — в разгар официального осуждения кибернетики. Публично он не называл его кибернетикой, использовались другие формулировки. Но суть оставалась прежней: обратная связь, управление, обучение систем.
Через несколько лет этот семинар способствовал развитию советской математической лингвистики, вычислительной биологии и первых работ по распознаванию образов.
Похоже, это был случай, когда наука выжила не благодаря власти, а вопреки ей — просто потому что один человек открыл семинар и не закрыл его.
Реабилитация
Сталин умер в 1953 году. Реабилитация кибернетики шла медленно и неловко — как и реабилитация многих репрессированных. К 1961 году под редакцией академика Берга вышел первый том сборника «Кибернетику — на службу коммунизму». Название говорило само за себя: через восемь лет после клейма «лженауки» слово снова стало произносимым.
Советские учёные начали догонять. Ивахненко разработал метод группового учёта аргументов — алгоритм самоорганизации данных, который сегодня считают предшественником глубокого обучения. К 1960-м годам работы по распознаванию образов и автоматическому управлению были вполне конкурентоспособными.
Но Дартмут уже произошёл. В следующие десятилетия терминология, концепции и институциональная инфраструктура ИИ формировались в Стэнфорде и MIT, а не в Москве.
Советские математики заложили значительную часть фундамента современного машинного обучения. Это факт. Но наука создаётся не в одиночку. Она требует среды, где один результат подхватывает другой, где разные дисциплины пересекаются, где можно открыто говорить о «машине, которая учится» — без страха политических последствий.
Один ярлык в философском словаре блокировал такую возможность почти на десять лет. Для некоторых возможных открытий — навсегда.
Часть уравнений, без которых не было бы ни теории вероятностей, ни языковых моделей, впервые вывели в Петербурге и Москве. Но прикладная часть ИИ сложилась позже — и совсем в другом месте.